SERGEY FAUSTOV

Церемония награждения Русским Букером прошла 3 декабря 2008 года в Москве в отеле Golden Ring в одном из ресторанов под названием “Суздаль”, другой имел название “Ярославль” и далее череда ресторанов, одноименных пунктам известного тура “Золотое Кольцо”.

На заднем плане струнный квартет исполняет классику разных стилей от Моцарта до Эллингтона. Ожидается прибытие гостей. (more…)

У каждого человека есть по меньшей мере две судьбы. Одна та, которую он прожил сам, а вторая – как она воспринята другими. Можно прочитать сотни критических статей о Ленноне, но так и не понять его. Можно прочитать все его интервью, но и они никогда не поставят все точки над I.
То же самое можно сказать и Йоко Оно. Эти для нас большие мифы, чем живые люди, если о них только читать. В живых они превращаются, когда слушаешь их музыку. Например альбом «Двойная фантазия». (more…)

Илья Тюрин (1980 - 1999) - несомненно был лучшим, наиболее интересным, многообещающим, даже приблизившимся к гениальности поэтом конца века. За три года, с 16 своих младых лет до 19 лет, он создал настолько сильную поэтическую, философскую, мировоззренческую картину мира, глубоко проникшую в явления его составляющие, что до сих пор, вот уже 10 лет, никто не мог встать рядом с Ильей Тюриным. Он был совершенно несвоевременным в этом мире, не понявшим его. Далее…

О Викторе Суворове я собирался написать давно, но мне все время не хватало чего-то. О нем, авторе “Ледокола” и других книг, нельзя писать обычным образом, как обычно пишут о литературе. Многие могут сказать, что это и не литература вовсе - цифры, даты, звания, фамилии, справочники какие-то. А с другой стороны, у него есть книги, в которых явственно виден не письменный, а разговорный жанр. Действительно, для каждой книги Суворова, если собраться их рецензировать, следует использовать соответствующий язык.

Для меня важно было найти обобщенный способ его описания. Мне кажется, я его нашел. По крайней мере, я нашел его для себя. Мне кажется, если меня кто спросит, как и что пишет Суворов, я смогу ответить двумя словами, и это будет соответствовать правде.
А сейчас я сделаю отступление.

Вот уже лет 25 известны так называемые фракталы. Их придумал, или обнаружил Бенуа Мандельброт, родившийся в 1924 году в Варшаве, а ныне живущий в США. Скажем так, он обнаружил, что природа обладает свойствами самоподобия и масштабной инвариантности, и он же придумал слово фрактал, эти свойства обозначающее. О фракталах, кстати, я впервые услышал в передаче “Севаоборот” на Би-Би-Си от одного из ее соведущих Леонида Владимировича еще в конце 80-х годов. Одно время я очень интенсивно занимался темой фракталов для своих прикладных научных задач.

Природа красива сама по себе и Мандельброт создал язык ее описания, настолько простой и совершенный, что изъяснение на нем способно создавать новые, доселе невиданные красоты. Наберите в поисковом окне “красота фракталов”, убедитесь.
Это очень интересная тема - о соответствии сути способу ее изложения.
Будем ли мы говорить о малой частице природы, например, капиллярах листа, или о самом дереве целиком, способ его описания, в частности, математический, окажется одним и тем же, это и есть фрактальное свойство дерева.

Если, положим, окажется, что лист по свойствам своим не описывается общим с деревом языком, значит этот лист от другого дерева, или лист больной, неправильный. Идея древняя как мир - частное подобно целому, то есть язык для описания частного тот же, что и для описания общего.

Например, Суворов пишет: “В историографии было принято войну против Гитлера называть “Великой”…, а название “Вторая мировая война” писали с малой буквы. Я уличил грамотеев: имя собственное, как ни крути, надо писать с большой буквы. И еще: война Советского Союза против Германии - это часть Второй мировой войны. Не может часть быть больше целого”.
Я не могу больше углубляться и расширяться в эту тему, она неисчерпаема, но упоминание фрактала здесь просто необходимо, потому что он несет в себе основное направление дальнейшего разговора.

Б. Мандельброт и В. Суворов для меня сейчас сходны в одном, они оба владеют методом прочтения сути через язык ее изложения. У них другие глаза, и видят они ими гораздо больше, чем другие.
А отличаются они тем, что Мандельброт видит красоту, а Суворов, наоборот, безобразие, неправильность. Он бы и рад, думаю, видеть красоту тоже, но что делать, если обнаруживается ложь и дезинформация, вольная или невольная. Он об этом и пишет, за что получает от остальных, ничего не знающих о фракталах, ярлык “очернителя”.

Можно представить, что кто-то говорит, что вот к этой березе привязана белыми нитками хвоя от ели, а на него покажут пальцем и скажут: отщепенец, порочишь все наше…

Пушкин писал: “Критика - наука открывать красоты и недостатки искусств и литературы”. Мандельброт открывает красоты искусства, Суворов - недостатки исторической литературы.
И еще: “Критика - обсуждение, разбор с целью оценить достоинства, обнаружить и выправить недостатки; исследование, научная проверка подлинности, правильности; особый литературный жанр, посвященный разбору литературно-художественных, научных и др. произведений” (Словарь русского языка в 4-х томах, АН СССР, Институт русского языка, гос. из-во иностр. и национ. словарей, М., 1958 г.)

Суворов нигде не говорит о методе, который он использует для проверки подлинности, правильности произведений, но он пишет так: “…давайте используем прием, которому нас в разведке учили. Любую неясную ситуацию надо мысленно уменьшить в два, три, пять, десять раз. Или увеличить. Тогда странность происходящего может проявиться более рельефно и четко. Масштаб происходящего я мысленно уменьшаю в три раза.” Далее он описывает “в уменьшенном виде” прочитанное в чьих-то мемуарах событие, которое тут же приобретает черты театра абсурда, он обнаружил хвою на березе.

Этот прием безукоризнен, в нем заключена “масштабная инвариантность” явления, малое подобно большому. Если подобия не получается, то ложь налицо.
Известно, что таким приемом пользуются юристы для идентификации истины. Так про русского судебного деятеля А. Кони, непревзоденного оратора, энциклопедия Брокгауза и Эфрона пишет: “Он умеет в своем слове увеличивать объем вещей, не извращая отношений”. Известен случай, когда он, участвуя в мелком деле поссорившихся по поводу чайника соседей, доведших дело до суда, сказал: “Чайник? Россия этого не переживет!” Наверное, это была его самая короткая речь, расставившая все по местам только благодаря тому, что проблема из локальной была формально увеличена до государственной.

Очень показательна книга Суворова “Очищение”, целиком посвященная разборам текстов, которые писали разные авторы, в частности, Тухачевский. Эта книга - настоящая литературная критика.
Вот пишет маршал С. Бирюзов (цитирую по упомянутой книге): “Постановка вопросов М. Тухачевским была правильной и своевременной, что же касается конкретных показателей, то они подлежали дальнейшему уточнению.” Суворов комментирует: “Представим себе: мальчик умненький задачку решил хорошо и правильно. Похвалим его. Только ответ у него немного не сходится, ответ нуждается в некотором уточнении”.
Подобный прием для поиска и выработки правильного решения задачи, преодоления противоречия, используется в изобретательской деятельности. Например, если вы хотите усовершенствовать какую-либо деталь машины, представьте себя на ее месте в микроскопическом масштабе, или размером с гору, вы увидете противоречие, и вам может придти в голову идея, как усовершенствовать.

Подтверждением моего тезиса о том, что Суворов предстает в своих книгах настоящим писателем является еще и то, что вскрытым несуразностям, мифам, легендам Суворовым в названиях глав просто придается стиль сказок: “Как Жуков пытался доложить обстановку”, “Про Кулика и Павлова”, “Про полководца, который обладал аналитическим умом”. В демонстрациях таких исторических сказок, прочитанных в мемуарах, он получает те же результаты, что и историк, работающий в закрытых архивах с документами. Такова сила и возможности литературной критики.
Литературных критиков надо учить не в литинститутах, а в разведшколах. Про себя могу сказать, что огромную роль в моей жизни сыграла одна книга американского разведчика В. Плэтта “Информационная работа стратегической разведки”, изданная в СССР в середине 70-х годов. Это настоящий учебник для выработки мышления. В ней, частности, упоминается “эффект логарифмической линейки”, отражающий нелинейную зависимость - малый факт может иметь глобальное значение, “дьявол скрывается в мелочах”.
Суворов критикует военный очерк Симонова: “…писатель Константин Симонов был обязан проявить бдительность, обращать внимание на мелкие, на первый взгляд неприметные детали”.

Суворов применяет еще один безотказный прием, которым и я иногда пользуюсь. Описанную картину надо мысленно оформить в виде фотографии или формального киносюжета, и тогда абсурдность утверждения выявляется в полной мере. Значит это была дезинформация. Этот метод эффективен для разобрачения демагогов.

Говоря о способности изъясняться языком, соответствующим сути излагаемого, я конечно же имел в виду не личную особенность Суворова, а то, что такой способностью могут и должны обладать все люди, желающие, чтобы их поняли, что они хотят сказать.
Это закономерность. Хорошо бы, чтобы она имела название, фантазирую: “закон фрактальных свойств текста”, или “закон масштабной инвариантности смысла”, нет, это длинно, надо короче. Пока еще не придумал.
Или же это должно быть понятно по умолчанию, что так оно и должно быть, без всякой формализации.
Могу сказать одно, что без упоминая Мандельброта и Суворова здесь не обойтись.

Этим летом мне довелось общаться с Виктором Суворовым. При встрече я ему сказал, что для меня он лучший литературный критик из всех ныне существующих, кого я знаю, потому что его разбор прочитанных текстов есть настоящая литературная работа, вскрывающая истинные помыслы пишущего через язык изложенного. Он согласился, сказал, что действительно, важно, как человек говорит, из этого становится понятным, что он говорит.

Лондон, Гринвич. 9 июля 2006 г.

Ната Сучкова сейчас известная московская поэтесса. Она выступает с чтением стихов в престижных клубах, на радио “Свобода”, печатается в толстых журналах, побеждает в конкурсах и так далее.
Правда, в Вологде ее считают вологодской, и справедливо, здесь она начинала становиться известной. Мы с ней когда-то обсуждали становление поэтов в своей известности, пришли к согласию, что надо демонстрировать не только свои стихи, но и себя, свое тело, “бренное тело”, - добавила она. Имеется в виду, что приходится тусоваться, и не где ни попадя, а именно в Москве.
В 1996 году Ната Сучкова написала поэму “Ланолиновый блюз”. Тогда же я написал исследование этой поэмы. Рецензировать поэмы Наты Сучковой - увлекательнейшее занятие. С тех пор я неравнодушен к ее поэмам. Поэмы интересны, в них есть эволюционирующая композиция.
В №1 «CTREKO3Ы» (Журнал, выпускавшийся Натой Сучковой в Вологде) была опубликована ее поэма «Камень-рыба-облако». Это было в 1997 году. И в первом и во втором номере журнала уже были отзывы о поэме. Потом пришел и мой черед. Могу сразу сказать, что когда я первый раз прочитал КРО (аббревиатура названия поэмы), я позвонил вечером Нате Сучковой и сказал, что это гениально. Я не мог объяснить то состояние, почему я так сказал, я не знал, в чем дело, просто сказал то, что чувствовал.

Эта поэма о страдании, потому что она о любви. Достаточно прочитать финал ее, что понять все ужасающее состояние горечи, печали, плача.

И когда вы поймете, что это такое,
Что из плача в плач через жизнь пройдете
Все придет из воды и станет водою
В бесконечном этом круговороте.

Откуда это? Ведь все начиналось так хорошо, если я еще понимаю, что есть хорошо, а что плохо. Я напомню себе и читателям о чем говорится в поэме. В самом начале поэмы автором ставится задача - написать что-то другое, чем просто историю любви или измены. Здесь будут описываться люди «на легкие тени похожие словно зверье из сказания». Кожа изучается как фреска, камень, а чувственность повествования усиливается сравнением нежности прикосновения с трением камня о камень. (Глаженье кожи - это жернова любви?)
Но далее следует переход в другую фазовую среду - жидкую, в которой есть еще рыбы, чье «стоянье нежней тысячекратности прикосновений». Далее идет описание луны как рыбы, которая дрожала и текла, «пока те двое не прыгнули». Потом идет описание взгляда в глаза, в которые «можно смотреть неотрывно четыре столетия кряду». И, наконец, переход в следующее фазовое состояние - газообразное, описание облака, затем смена ритма в признании «как я Вас да без Вас люблю - как тебя», и… разлука. И оказывается, что вся вода - для плача, камень - то, во что превращается сердце, а облако - обманное заблуждение, «сахарная вата», «нежным оброком и кружевом быть лишь умея».
Поэма задумывалась или писалась под впечатлениями от

…найденного на склоне
На южном склоне горы Мауры
Белого гриба на пузатой ножке.

На той горе стоит камень, по преданию, с приписываемым на нем отпечатком ноги святого Кирилла Белозерского, с которого видны полные рыб реки и озера, которых так много в северных краях, огромное небо с облаками, и леса со зверьем, и чистый воздух и приподнятое легкое, отдохнувшее, освободившееся от рутины тело и душа человека. Горе Мауре я без сомнения приписал бы чудодейственные свойства, если б верил в них. Приходится верить.
Три стихии: твердь, жидкость, газ заключены в название поэмы. Есть еще четвертая стихия* - Психея, я бы сказал - душа, если б когда-то не запретил сам себе о ней говорить. Три стихии объяли душу и телесная оболочка - кожа, плоть, одним словом, материя - первичны и создали поэму как материальный продукт. Все описанные состояния подчинены законам физики, ведь переход из одной фазы в другую есть следствие температуры, высокого накала чувств, вдохновения.
Это что же получается, закономерно, что любовь не вечна, даже в мерках человеческого века, она тает и исчезает, нет не тает, она исходит в разлуку? Любовь дается в наказание, чтобы испытать человека? Описанное в поэме состояние - это самопознание, и более того, самоосуждение.

Так и мне пристало молчать и выкать
Белой слизью тягучей солить пруды
Ибо я - всего лишь - большая рыба
Только с кровью чуть горячей воды

Получаемые страдания и плач не есть наказание за грехи, но они целебны. Страдания и есть самопознание.
Я не проповедник, я простой литературный критик, но вы уже заметили, что библейская тональность того, что я пишу, стала главной. Более того, она сейчас усилится. И камень, и рыба, и облако есть распространенные слова из лексикона Библии. По психологическому состоянию эта поэма мне больше всего напомнила Книгу Иова.
Книга Иова одна из так называемых «поэтических книг Ветхого Завета», написана в форме драматической поэмы. Эта книга о человеческих переживаниях Иова в разных обстоятельствах земной жизни. В ней ставится вопрос: почему страдают праведники? Иов подвергается искушениям сатаны и наказаниям божьим, но ни разу, как истинный праведник, не высказал в адрес Бога ни одного упрека. И за это его Бог затем одарил долгой счастливой жизнью.
Я приведу литературную перекличку между «КРО» и священным писанием.

КАМЕНЬ

Человек полагает предел тьме и тщательно разыскивает камень во мраке и тени смертной. (28. Иов. 3).
Воды, как камень, крепнут, и поверхность бездны замерзает. (38. Иов 30).
Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов. (41. Иов 16).

Гладила, гладила камнем о камень.
Камни мои!
Черные камни.
Что если их
Трогать руками?

РЫБА

И подлинно: спроси у скота, и научит тебя, у птицы небесной, и возвестит тебе, или побеседуй с землею, и наставит тебя, и скажут тебе рыбы морские. (12. Иов 7).

Рыбы молчат. Их молчанье весомей
Тысячегласно сказанных слов.

ОБЛАКО

Ужасы устремились на меня; как ветер, развеялось величие мое, и счастье мое унеслось, как облако. (30. Иов 15).
Я отвечу тебе и твоим друзьям с тобою: взгляни на небо и смотри; воззри на облака, они выше тебя. (35. Иов 4, 5)
Он собирает капли воды; они во множестве изливаются дождем: из облаков каплют и изливаются обильно на людей. Кто может также постигнуть протяжение облаков, треск шатра Его? (36. Иов 27, 28, 29).
Также влагою Он наполняет тучи, и облака сыплют свет Его, (37. Иов 11).
Теперь не видно яркого света в облаках, но пронесется ветер и расчистит их. (37. Иов 21).
Можешь ли возвысить голос твой к облакам, чтобы вода в обилии покрыла тебя? (38. Иов 34)
Кто может расчислить облака своею мудростью и удержать сосуды неба, (36. Иов 37)
Редеет облако и уходит; так нисшедший в преисподнюю не выйдет, (7. Иов 9)

Белое облако кутало белыми листьями
В белую пену того синеморского неба,
И сочиняло мне путано-путано истину,
И показалась мне истина облака бредом

ПЛАЧ

Лицо мое побагровело от плача, и на веждах моих тень смерти (16. Иов 16).
И цитра моя сделалась унылою, и свирель моя — голосом плачевным. (30. Иов 31).
О плаче цитата уже приведена выше.

КОЖА

А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. (19. Иов 25. 26).
Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара. Кости мои прилипли к коже моей и плоти моей, и я остался только с кожею около зубов моих. (19. Иов 20)

Изучать излучины этой кожи
Точно фрески, росписи и панно

ЛУНА
Вот даже луна, и та несветла, и звезды нечисты пред очами Его. (25. Иов. 5.)
Смотри на солнце, как оно сияет, и на луну, как она величественно Иествует. (31. Иов. 26)

Луна плыла. Полно - луна застолбила,
Луна заслонила пространство собой
Как столб соляной круглолобая глыба
Тревожила мир, разрушала покой
Луна спала.

СТОРОНЫ СВЕТА

От юга приходит буря, от севера — стужа. От дуновения Божия происходит лед, и поверхность воды сжимается. Также влагою Он наполняет тучи, и облака сыплют свет Его, и они направляются по намерениям Его, чтоб исполнить то, что Он повелит им на лице обитаемой земли. (37. Иов 9, 10, 11, 12)

Эта вода утекает на Запад
Для того, чтобы там о Востоке не знали
Эта вода для того, чтобы плакать
Расстояние слов измерять глазами

ВОДА

Вода стирает камни; разлив ее смывает земную пыль: так и надежду человека Ты уничтожаешь. (14. Иов. 19).
Разве вода в меньшей степени камень

Чем христопраз или аквамарин?
Разве вода не бывает прохладным
Перемещеньем-стоянием глыб?

Это только малая доля того, что перекликается, я выбрал самые яркие показательные примеры, которые даже не надо комментировать. Более того, Библия насыщена упоминаниями о камнях, рыбах, облаках. Но ведь кроме статистики их объединяет и праведнический дух. Я не собираюсь доказывать Библией свои представления о поэзии, о поэтическом. Но если иметь в виду все божественное откровение в целом, то и эта поэма тоже есть откровение, снизошедшее сверху, откуда-то из-за облаков вместе с водой для плача на эти черные камни-жернова, через которые проходит воля человека. И видим мы, что одни и те же переживания настраиваются на одни и те же образы, метафоры. А Ната Сучкова предстает здесь очень зрелым мастером слова.
Она уже давала намек на некие «сказания», на «Так говорил Заратустра» - тоже философское поэтическое повествование о страдании и одиночестве.
Именно повествование, как поэтическое изложение эволюции духа, есть любимая и несомненно мастерская форма поэтического творчества Наты Сучковой.
Ведь даже сакраментальная фраза об «отростке, засунутом между ног» - не что иное, как донельзя упрощенно-детское, праведно сформализованное представление о коитусе. Самая нарочито не поэтическая строка в поэме. Этим она и примечательна. Отросток не метафора. Так, я предполагаю, монахи думают о грехопадении. Непосредственно, без эмоций, отстраненно. Так и КРО - это дорога в монастырь. Потому что монастырь как университет самопознания не ограничивает, а расширяет способности прочувствования себя и Бога.
КРО самое приближенное к божественному поэтическое произведение в вологодской литературе. После прочтения КРО видишь Бога в себе так же близко, как с горы Мауры видишь Кирилло-Белозерский монастырь.
У Книги Иова очень счастливый конец. После всех страданий у Иова родилось десять детей, он стал богат, счастлив и прожил еще 140 лет. Так Бог наградил Иова. И никуда не денешься от уверенности, что так же и в поэме КРО, в ней запрограммировано счастье, которое вымололи (вымолили?) жернова любви.

(о рассказе Липскерова “Эдипов комплекс”)

В соответствии с собственными пристрастиями и общественными традициями мне хочется для начала рассказать вспомнившийся анекдот под таким же названием, как и рассказ Липскерова “Эдипов комплекс”. Доктор говорит женщине: «Вы знаете, у вашего сына эдипов комплекс!» Женщина отвечает: «Ну и что, лишь бы мамочку любил!» Похоже, что рассказ должен быть о сыновней любви к матери. В действительности же о другом.
Итак, не отвлекаясь, приступим к прочтению самого текста, чтобы брать из него то, что он в себе содержит и не искать то, чего в нем нет.

Композиция

Структура рассказа состоит из последовательного изложения историй. Схематично расположим их почастно: описание рыбки в воде, случай из детства, история происхождения дырки во лбу (выстрел), вторая история дырки во лбу - гвоздь, трепанация черепа в «Склифосовском», приезд матери в Москву, отец, путешествие матери на «Запорожце» на Сахалин, общение с дочерью Федора Михайловича - Галей, установка трубочки в мозг, самоубийство, рыбка в воде.
Как видно, композиционно рассказ незамысловат, его легко пересказать, в нем нет сложных или труднопонимаемых аллюзий. По сути описаны случаи из жизни, можно даже сказать, что тематически они не объединены ничем, как набор случаев, анекдотов.

Ключевые фразы

Возьмем в качестве ключевой фразу из той части, где мать приезжает на Сахалин: «Каким-то образом отыскала крупное начальство, сообщившее ей, что геологическая партия находится совсем недалеко от какой-то там сопки, где когда-то, в суровые годы войны, человек съел человека, и вот она уже различает палатки, возле одной из которых стоит отец, оперевшись ногой о тушу только что убитого медведя».
Здесь она (мать) сначала «отыскала», а потом «различает», то есть вот только что было прошедшее время, и вот уже наступило настоящее. Читатель присутствует при рождении настоящего, в сиюминутный момент от ушедшего к настоящему: мать «подходит… дает пощечину… садится… скрывается, не видит, как отец плачет… стоит женщина, тоже плачет… природа плачет, «Запорожец» не выдерживает и разваливается». Вслед за этим описанием дальнейшее повествование опять идет в прошедшем времени. Мы как бы побывали в настоящем, а потом опять уходим в прошлое.
Упомянутый эпизод автор вполне можно было бы описать в глаголах прошедшего времени. Но он заставляет читателя присутствовать наяву, во временной яви, усилив эффект воздействия. Автор играет временами, придавая усиление тем местам, где ему кажется необходимо.
Вот еще характерное место, описывающее уже отца. «Напившись, тащил меня в ванную мыть. Напускал кипятка спьяну, сажал в него и принимался вести теологические разговоры.
- Эх, плохо мне, - говорит.
- Что ж поделаешь, - отвечает сам себе. - Неси свой крест и веруй!
- А я и несу… - и, тяжело вздыхая, добавлял: - Но не верую. А я смотрел на него осоловелыми глазами и просил заканчивать с баней».
Подходя формально, можно заметить, что, то, что было раньше, оказывается настоящим, а то, что позже - прошлым. Почти в каждой части есть своя кульминация, связанная с переключением времен с прошедшего на настоящее и наоборот.

Обратная перспектива

Еще в 1997 году в своей книге «Харизма вологодской литературы» (отрывки из нее опубликованы в журнале «Октябрь» №12, 2001г.) я писал по поводу одного рассказа Виктора Плотникова: «… В тексте рассказа спустя несколько страниц от начала и до самого конца глаголы неожиданно становятся в прошедшем времени. То ли автор не заметил, то ли это было сделано сознательно, что маловероятно. Но эффект смены времен срабатывает. Со сменой времен текст приобретает новую структуру, переворачиваются оси координат, возникает обратная перспектива, в целом смысловая архитектоника текста становится, с учетом внутренних аллюзий, совершенно иной, короче говоря - постмодернизм. Из-за небрежностей, недосмотров, а может, нарочитых приемов, под шкурой камуфляжа-традиционализма оказалось ему противоположное, произошла инверсия эстетики».

Закономерность?

Так что я был готов психологически к встрече со сменой времен в обсуждаемом рассказе. Должен извиниться за столь длинные цитаты из самого себя, но вынужден это сделать, потому что это имеет прямое отношение к обсуждаемому рассказу. Далее в «Харизме…» я писал: «Временная ось этой сюжетной линии переломилась и стала обратной - чем ближе к читателю событие по времени (а это в конце рассказа), тем дальше оно по языку. Можно провести аналогию с пространственной осью - чем дальше объект, тем больше он размером, чем по сути и является обратная перспектива, известная, в частности, в древнерусской живописи. На иконах удаленный предмет больше размером, чем ближний. Далекие горы на иконах выламываются из перспективы прямо на передний план в виде площадок. Лики святых, особенно лобная часть имеет характерную испещренность, выпуклость с боков и «вмятину» в центре над переносицей. Это следствие обратной перспективы в «ближнем», лицевом, варианте обратной перспективы в живописи». Напомню, я писал это еще в 1997 году.
В рассказе «Эдипов комплекс» Липскеров пишет: «…А вот четырехугольная вмятина в моем лбу есть на самом деле. Глубина ее - с фалангу указательного пальца. Когда женщины меня целуют, то непременно интересуются природой происхождения такой впадины».
По сути автор описал лик святого, как он изображается на иконах. Значит эта вмятина во лбу и смена времен глагольных форм не случайны и совершенно закономерны!? Я абсолютно не допускаю мысли о том, что Липскеров мог прочесть «Харизму» и написать такой рассказ, это фантастика. Но и происшедшее тоже фантастика! Объяснение можно найти одно – существуют закономерности, возникающие не в одной голове, а в разных. Закономерность, пришедшая из иконографического письма в литературу.

Время

Воспользуюсь интеллектуальной подпоркой от Д.С. Лихачева: «Время отвоевывает и подчиняет себе все более крупные участки в сознании людей. Историческое понимание действительности проникает во все формы и звенья художественного творчества. Но дело не только в историчности, а в стремлении весь мир воспринимать через время и во времени. Литература в большей мере, чем любое другое искусство, становится искусством времени. Время – его объект, субъект и орудие изображения». (Поэтика древнерусской литературы. М., 1979. с.209.)
На этом можно ставить точку и рецензию заключить в одну фразу: «В «Эдиповом комплексе» автор изобразил лицо главного героя наподобие лика святого на иконе, написанное в обратной перспективе и усилил данный прием сменой времен глагольных форм, окружив лик набором историй из его жития и деяний матери и отца его, формализовав рассказ в виде иконы». Это не я написал, это рука моя сама написала, а то, что она пишет, зависит от прочитанного текста и взято из него.

Сломанный мир

У Липскерова временная ось изломана в нескольких местах, но эффект обратной перспективы и в тексте и в формализованном виде прямо во лбу наличествует.
Эстетика сломанного мира, содержится и в пространственно-временной архитектонике рассказа и в эстетическом смысле. Герой рассказывает историю, а потом признается - наврал. Далее следует «правдивая история», но я, как читатель, ей уже не верю, «не верую», говоря словами отца героя. По выражению Достоевского «ложь ложью спасается», а из психологии известно, что интуитивно, на основе формулы «минус на минус дает плюс», человек не говорит ложь единожды, но дважды или четырежды. В этом рассказе «многажды». В нем ломается все, что может сломаться, «Запорожец», лодыжка… и психика в том числе. Ее излом обозначен в рассказе уже его названием.
Сломанный мир ныне не несет в себе одиозный негатив. Ломающийся мир – так точнее – более гибок, адаптивен, способен к настройке. Есть такая игрушка, которая изначально продается как сломанная – лего. Делай из нее, что хочешь. Делай, что хочешь из ломающегося трансформера. Есть один единственный элемент, который не сломался и не погнулся - гвоздь. Назначение гвоздя скреплять то, что сломалось, но я, как читатель, уже готов в этом рассказе воспринять гвоздь в каком угодно качестве. Но сначала обратимся к классике.

Метафоры

У Маяковского в «Облаке в штанах» есть такие строки, вспомнить которые навеяла первопричина той самой впадины во лбу протагониста липскеровского рассказа:

Что мне до Фауста,
феерией ракет
скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
Я знаю -
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазии у Гете!

У Липскерова гвоздь не в сапоге, он не кошмарен, а наоборот источник наслаждения. Здесь надо понимать так, что наслаждение сильнее, «чем фантазии у Гете». Есть такое слово - «улет». И есть люди, которые знают, что это такое. Можно сказать, что по Достоевскому (ну никак без него не обойтись!) человека, знакомого с улетом в контексте этого рассказа можно назвать «гвоздырь, гвоздыревый ты человек, вот что!» («Господин Прохарчин»). В отличие от реалиста Маяковского («гвоздь в сапоге») и от психологического реалиста Достоевского, у которого в рассказе «Хозяйка» гвоздь в стене («Огонь решимости пробежал по его жилам. Машинально отыскал он руками большой гвоздь, вбитый для чего-то в верху перегородки, возле которой постлали постель его, схватился за него и, повиснув на нем всем телом, кое-как добрался до щели, из которой выходил едва заметный свет в его комнату. Он приложил глаз к отверстию и стал глядеть, едва переводя дух от волнения»),

Ресурсы исчерпаны

Читая недавно одну научную книгу о времени, о хаосе, проблемах конвергенции науки и искусства, я вывел для себя формулировку: литература - это последовательность букв. С точки зрения теории информации беспорядочное расположение букв допускает бОльшую информативность, чем упорядоченное в виде слов. Иначе говоря, обезьяна, набирающая «текст» на клавиатуре, создает более информативное сообщение, чем, например, текст «Войны и мира», так как допускает многовариантную расшифровку, раскодировку смыслов, в отличие от романа с его однозначностью фраз. Это привело к тому, о чем я уже писал ранее, а именно - литература классическая, как и многие другие области знаний, исчерпали свой ресурс. Это не означает конец литературы, науки, государства. Они, и литература тоже, стали сегодня другими. Поэтому рассказ Липскерова «Эдипов комплекс» нельзя, или невозможно прочитывать в категориях добра и зла, истин и лжи, литературы Маяковского или Достоевского.
Для новой литературы нужны иные категории оценки, а если никакая оценка не подходит, то нужна ли вообще она? Нужна ли оценка вообще, если оценок может быть много? Чтобы дать оценку литературе ее надо читать всю? Или достаточно несколько рассказов, и обсуждаемый рассказ один из них? Исчерпаны ресурсы метафор и аллегорий. Гвоздь у Маяковского и Достоевского – метафора, а в рассказе Липскерова – это элемент, скрепляющий в буквальном смысле время и его изображение.

Трансформер

Рассказ «Эдипов комплекс» – трансформер. Почему? Потому что из-за отсутствия жестких сюжетных, смысловых, логических связей между частями рассказа, их можно переставлять. И ничего не произойдет. Это не ошибка автора, это свойство литературы. Именно такие свойства литературы и приходится сегодня исследовать.
Откуда у литературы появилось такое ранее не заметное качество? От того ли, что Липскеров так написал, а значит и литература стала таковой? Конечно, нет. Наоборот. Липскеров чувствовал, что именно так надо писать.
Например, у уже упомянутых классиков цвета играли огромную определяющую ценность, Достоевский, например, придавал зеленому цвету особое значение. У Липскерова цветов почти нет. Все цвета он обозначил физическим, техногенным определением в самом начале и в конце рассказа - «разводы бензина в воде».
Бери, читатель, любой цвет из этой радуги, какой хочешь. Из разных версий происхождения впадины во лбу - бери, читатель, ту, которая по нраву. Если рассказ имеет смысл, соответствующий его названию, бери его, читатель, а если найдешь, что противоречит, и его тогда тоже бери.

Интерактивная литература

Вот так, литература исчерпала свой ресурс однозначного себя понимания. Читатель свободен, интерактивен по отношению к последовательности букв. Рассказ Липскерова «Эдипов комплекс» можно разбомбить в пух и прах, будучи ортодоксальным литературным критиком, а можно попытаться вознести на вершину литературы, изображая из себя новомодного критика. Я не отношусь ни к тем, ни к другим, я отношусь к свободным читателям, позволяющим себе читать, что хочется, чтобы получить новое знание.
В отличие от гвоздя, который перестает быть гвоздем, если становится трансформером, литература остается литературой, если даже исчерпала ресурсы художественной однозначности и стала интерактивной, как житийная икона-трансформер.
Сегодняшняя жизнь человечества во многом беспорядочна, хаотична, что и обусловливает возникновение новой флуктуации в искусстве, литературе, и любое сегодняшнее произведение вносит вклад в этот процесс.

(Автор: Любовь Молчанова)

Читая однажды воспоминания Анатолия Наймана об Ахматовой, я
наткнулась на рассказ о суде над Бродским. Это история была тогда для
меня внове, она меня потрясла. К тому же там упоминалась деревня
Норенская, а я тоже знала ее, это между Коношей и Ерцево, если на поезде
ехать от Вологды за Вожегу. Так он был в 30 километрах от Коноши! Я
вспомнила, я ведь тоже там бывала. Ездила в Ерцево с дедушкой в гости к
его брату, места там хорошие, мне нравилось там. Я тогда была маленькая,
училась в третьем классе, дедушка с бабушкой жили в Вожеге, а в Ерцево
жил его брат дядя Миша. Когда все эти поездки были, я значения им не
придавала, но потом, через много лет, придирчиво сосчитала годы и поняла,
что все совпадает. Действительно, я была в Ерцево несколько раз и в том
числе весной 1964 года, а ведь известно, что суд над Бродским состоялся в
марте 1964 года. А в Ерцево был отдельный лагерный пункт (ОЛП).
Другим напоминанием была усмешка самой Анны Ахматовой, что-то типа
“делают рыжему биографию этим судом”. Может, подтекст здесь такой, что
в ее времена страдания были иного порядка? А эта ссылка не была сильным
наказанием, на ее взгляд.
Мы тоже с братом часто вспоминали поездки в Ерцево, повторяю, эти места
нравились нам, там по сравнению с другими поселками и снабжение было
хорошее.
Вспоминали мы не раз тунеядцев, которых привозили в Ерцево на машине
(не на поезде, как мы ожидали). Это было событием, все бежали смотреть,
как везут тунеядцев.
В тот раз, весной 1964 года, мы тоже стали свидетелями такого события. Их
действительно привезли несколько человек, в основном это были
интересные молодые люди. Два—три человека вскоре собрались и пошли в
местный магазин.
Один человек отделился от компании и пошел, сел неподалеку от нас прямо
на траву Я твердо помню, что это была весна, крутом была чернота голой
неприютной земли, и только этот клочок ввиду какого-то дома был
совершенно зеленый, просто изумрудный. По очень простой причине,
кстати.
Так вот, этот человек сел на траву, и стал потягивать из бутылки светлое,
наверно сухое, вино. Мы с братом глазели на него, не отрываясь. Брат
потом говорил, что тогда он впервые увидал пачку сигарет “Кент”, а сама
бутылка, которую молодой тунеядец держал в руках, была длинная и узкая,
с зеленой наклеечкой. Мы таких бутылок не видывали, было понятие питья
водки стаканами. А это было как-то странно…
Молодой человек лет двадцати был очень приятной наружности, с
продолговатым лицом и белесыми ресницами. Мы долго смотрели на него,
не решаясь подойти, робея, тем более он сидел так тихо, был такой скромный и
задумчивый. Разве тунеядцы такие? Мы ждали, что это будут или совсем забитые
сломленные люди, или наглые блатные, или разряженные стиляги, а тут ни то, ни
другое. Однако мне не давало покоя то, что он сел не на месте. И подавив страх, я
подошла к нему, и, запинаясь, сказала:
— Вы извините, вам бы в другом месте сидеть, здесь не надо, здесь у нас
туалет был.
Там еще доска торчала грязная, самому можно было догадаться.
Он смутился. Он взглянул на меня внимательно, может быть, принял меня
за девочку более старшего возраста, ведь мне, десятилетней, можно было
дать 15—16, да и одежка на мне была московская, дочка Ирины Скобцевой
присылала со своего плеча (за что меня местные дразнили москвичкой). Да
еще такие вещи говорю.
Смутился и едва улыбнувшись, тут же ответил:
— А мне теперь все равно, где сидеть.
И принялся опять потягивать свое вино. Вот и весь эпизод.
Я не утверждаю, что это был ОН. Просто деликатный, милый человек,
совсем не похожий на тунеядца. Но кажется что он. Жители Ерцева
относились ко многим тунеядцам с большой симпатией, и я почувствовала
тогда, что они правы. Тунеядцев в Ерцево любили, это были необычные, как
правило люди, они привлекали внимание с хорошей стороны.
Я узнала позже, что вследствие этого и жизнь им очень не усложняли. И Бродский
в ссылке жил не так уж плохо, всего 30 км от железной дороги, к
нему приезжали гости, особенно в тот год осенью, я потом слышала. Если
учитывать публикацию в “Красном Севере” от 3 февраля 1996 года, то и сам
Бродский ездил в Вологду. Однажды у бригадира, в подчинении которого
Бродский работал в деревне, спросили, как действительно тунеядец? На что
бригадир покачал головой: “Не сказал бы”.

Любовь Молчанова, главный библиограф Центральной городской
библиотеки, Вологда.

Я возвращался из Великого Устюга по железной дороге в Вологду. Моим соседом по купе был некий господин, который внимательно и очень долго читал газету с объявлениями, а затем с шумом пил чай, ложкою звеня, перемешивая в стакане сахар. Я лег спать, хотя солнце еще светило и снег, искря летел.
Я проснулся, когда поезд на станции Котлас, как обычно уже долго стоял, верней сказать, вагон взад-вперед возили, прицепляя к другим. Взглянул в окно, но там ничего интересного, кругом снег и ветер дул Борей.
В расписании я увидел, что в три часа ночи будет станция Ерцево. Я много раз проезжал мимо нее, но никогда ее не знал, как она выглядит. Конечно же, она ничем не отличается от тысяч других, но все-таки…
Я поставил будильник на без десяти три и опять лег спать. Мне снился звон бубенцов и храп коней, но в тот момент подал сигнал будильник, и оказалось, что мой сосед опять размешивает ложкой сахар в стакане и шумно хлебает чай.
Я встал, взял сигарету и вышел в тамбур. Он был снегом заметен и в нем гулял морозный ветер, а изнутри был весь заиндевелый - дверь почему-то оказалась без стекла. Странно, днем стекло было. Я увидел приближающиеся огни, фонари, прожектора, фигуру станционного кондуктора с флажком, здание вокзала Ерцево, похожее на огромную трибуну или корабль, столб с надписью 683 - расстояние от Москвы. Видно было, что здание старое, обито зелеными узенькими дощечками. Я выглянул через дверь, благодаря судьбу за то, что не было стекла, и посмотрел вдоль поезда. Никто не выходил и не входил в вагоны. Стоянка две минуты.
Здесь сорок лет назад в такую же февральскую ночь (а может быть, был день) тех двух минут хватало, чтобы группа тунеядцев успела выпрыгнуть на снег. Потом на грузовике везли их дальше - в село Норенское.
Поезд тронулся, морозный ветер усилился и вихрем закрутился в тамбуре, я видел убегающий назад вокзал и треугольные дома, чья геометрия еще резче выступала на фоне белого безмолвия, погружающегося во тьму ночи. Вспомнились стихи, описывающие ландшафт за тем окном.
Заносит пульмана в полночной мгле,
заносит крыши, окна, стенки, двери,
подножки их, гербы, замки, суфле,
зато внутри темно, по крайней мере.
Пути в снегу, составы, все в снегу,
вплетают ленты в общий снежный хаос,
сливаясь с ним, срываясь с ним в пургу.
Исчез вокзал…
Вот сквозь пургу несутся хлопья, что “быстро льнут к ночным путям, к флюгаркам мертвых стрелок и к перьям их, огни на миг сверкнут и вновь лишь ночь видна”. Вихрь не дает ни смотреть, ни дышать - “дуй, дуй, кричи, свисти им вслед невнятно, пусть круг, пятно сольются в ленту, в крест”. У меня кружилась голова, я рисковал получить воспаление легких, но я стоял, прижавшись к стене тамбура, следя за вакханалией стихии, которая сегодня, как и тогда “…ревет - верней, один гудок взревел во тьме - все стадо спит - и скрежет стоит такой… гляди, как рог, в пустой буфет громадный буфер врежет”. Воющим снарядом ворвался встречный поезд, ослепив огнем. Набрав воздуха, я что-то закричал.

“Улисс огня плывет в ночной простор.
Кусты чадят. Вокруг трава ослепла:
в былую жизнь прожектор луч простер…”

Потрясенный, я вернулся на свое место, дрожа от холода. Или от встречи с этим стихотворением, написанным сорок лет назад? Господин сосед с хрустом мял газеты.
Я видел то, что видел Бродский, то, о чем он писал и, как в колодец, с этими воспоминаниями я рухнул в сон. Я мог спать, потому что я ехал домой.

История СССР содержала в себе страницы, особый смысл которых проявился спустя десятилетия. Первые два слова в предыдущей фразе написаны для большей значительности, потому что эта история сама себя называла экспериментом.
Одна из страниц относится к 50-60-м годам, когда наступала хрущевская «оттепель» и она же продолжалась еще несколько брежневских лет.
С одной стороны, литературные болельщики на стадионах внимали Евтушенко, Рождественскому, Вознесенскому…
А в то же время на Северо-Западе России уже начинали свой путь два великих поэта, которых одинаково не знал никто: Николай Рубцов и Иосиф Бродский.
Дальнейшее повествование построим в виде двух параллельно-последовательных рассказов.

Дата рождения: #3 января 1936 г.#24 мая 1940 г.
Место рождения:#Емецк, Архангельской обл.#Ленинград
Образование:#7 классов (в 1962 г. окончил вечернюю школу)#8 классов (без aтестата зрелости)
Профессии: #кочегар#фрезеровщик
матрос#техник-геофизик
учеба в горном техникуме (не закончена) # кочега, матросbr />

Начал писать 1957г. 1955г. (?)

Отметим, что курсив относится к Рубцову, а обычный шрифт - к Бродскому.
В 1964 году Николая Рубцова отчислили из Литературного института и он уехал в деревню Никола. В том же году Иосифа Бродского судили за тунеядство и отправили в ссылку в Архангельскую область в деревню Норенская, близ станции Коноша, на границе Вологодской и Архангельской области. По прямой между поэтами было километров двести. Для двух имен такого всемирного масштаба - это одна географическая точка. Трудно удержаться от соблазна привести здесь отрывки. Из Рубцова - «Люблю я деревню Николу, где кончил начальную школу», и Бродского - «Отскакивает мгла от окон школы, звонят из-за угла колокола Николы». Оба они были вынуждены пребывать в деревне.
Их поливал один «архангельский дождик». Снег выпадал и таял в один день. Они собирали грибы и ягоды, встречались с друзьями, каждый со своими, если только к ним кто-то приезжал.
31 мая 1964 года Бродский, хоть и по другому поводу, но написал очень показательные строки:

Два путника, зажав по фонарю,
одновременно движутся во тьме,
разлуку умножая на зарю.
хотя бы и не встретившись в уме.

Советская жизнь поставила уникальный эксперимент - два поэта, как два близнеца от искусства, шли своей дорогой, параллельной дорогой, иногда чуть ли не сталкиваясь на Невском проспекте в Ленинграде или где-то на железной дороге на Вологодчине (все это было возможно). И будучи незнакомыми друг с другом, доказали один и тот же тезис, который сейчас знают все: для своего признания нужно перейти в другой мир - у Рубцова - смерть, у Бродского — отьезд с Родины.
В 1990 году была выпущена книга Рубцова «Видения на холме», а в следующем, в 1991 году, Бродского - «Холмы». Специальной связи между этими двумя событиями, точнее - названиями сборников — нет, но совпадение совершенно не случайно. Вот из этих двух книг мы и будем цитировать. Бродский обьясняет, что такое холмы:

Холмы - это наша юность,
гоним ее, не узнав.
Холмы - это сотни улиц.
Холмы - это сонм канав.
Холмы - это боль и гордость.
Холмы - это край земли.
Чем выше на них восходишь,
тем больше их видишь вдали.
Холмы - это наше страданье.
Холмы - это наша любовь.
Холмы - это крик, рыданье,
уходят, приходят вновь.
Свет и безмерность боли,
наша тоска и страх,
наши мечты и горе,
все это в их кустах…

В другом стихе он говорит, что равнина - это смерть, холмы - это жизнь .
А вот отрывки из двух стихотворений: «Я буду скакать по холмам…» и «Ты поскачешь во мраке…» Первое было написано в 1963 Рубцовым, а второе - в 1962 году Бродским.

Рубцов:
Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,
Неведомый сын удивительных вольных племен!
Как прежде скакали на голос удачи капризный,
Я буду скакать по следам миновавших времен…

Бродский:
Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам,
вдоль березовых рощ, отбежавших во тьме к треугольным домам,
вдоль оврагов пустых, по замерзшей траве, по песчаному дну,
освещенный луной и ее замечая одну.

Рубцов:
Останьтесь, останьтесь. небесные синие своды!
Останься, как сказка, веселье воскресных ночей!
Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы
Старинной короной своих восходящих лучей!..
Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье
И тайные сны неподвижных больших деревень.
Никто меж полей не услышит глухое скаканье,
Никто не окликнет мелькнувшую легкую тень.

Бродский:
Кто там скачет, кто мчится под хладною мглой, говорю,
одиноким лицом обернувшись к лесному царю, -
обращаюсь к природе от лица треугольных домов:
кто там скачет один, освещенный царицей холмов?
Но еловая готика русских равнин поглощает ответ,
из распахнутых окон бьет прекрасный рояль, разливается свет;
кто-то скачет в холмах, освещенный луной, возле самых небес,
по застывшей траве, мимо черных кустов. Приближается лес.

Какая муза дала им домашнее задание, написать сочинение на заданную тему, устроив такую невероятную перекличку? В.Белков в книге «Жизнь Рубцова» пишет: «Рубцов не мог не знать стихотворения И.Бродского, написанного в 1962 году… Даже по этой короткой цитате видно, насколько близки два стихотворения. Но Рубцов, гений отклика, всегда отвечал сильно и по-своему. И на вопрос Бродского… Рубцов ответил твердо и определенно!»

Рубцов:
…Воспрянув духом, выбегу на холм
И все увижу в самом лучшем свете.
Деревья. избы, лошадь на мосту,
Цветущий луг - везде о них тоскую. (1965)

Бродский:
…я на бугор взбежал и увидал:
Шоссе пустынным было и неровным.
Но небо, подгибая провода.
не то сливалось с ним, не то касалось.
Я молча оглянулся, и тогда
совсем другой мне роща показалась.

«Мил Николаю Рубцову образ необозримого российского простора с бескрайностью лесов, болот и полей. Романтической таинственностью полон этот образ, в котором грезится что-то сказочное, призрачное. Впечатление создается не столько пластически, сколько намеком, музыкой, настроением.» Так писал критик Василий Оботуров. Но разве не то же самое можно говорить о Бродском?

Бродский:
Здесь на холмах, среди пустых небес,
среди дорог, ведущих только в лес,
жизнь отступает от самой себя
и смотрит с изумлением на формы,
шумящие вокруг. И корни
вцепляются в сапог, сопя,
и гаснут все огни в селе. (1964)

«…стремящиеся в его текст слова участвуют в событии, важность которого безошибочно угадывается читателем вне зависимости от характера этого события и отношения к нему автора. Кажется. именно поэтому у Бродского интересно решительно все - вплоть до шуточных почеркушек.» Так писал составитель «Холмов» Г.Комаров. Но разве не то же самое можно говорить о Рубцове? Вот первое, рубцовское, что наугад попало мне для иллюстрации.

Рубцов:
Я вспомнил угрюмые волны,
Летящие мимо и прочь!
Я вспомнил угрюмые молы,
Я вспомнил угрюмую ночь.
Я вспомнил угрюмую птицу,
Взлетевшую жертву стеречь.
Я вспомнил угрюмые лица,
Я вспомнил угрюмую речь.
Я вспомнил угрюмые думы,
Забытые мною уже…
И стало угрюмо. угрюмо
И как-то спокойно душе.

Можно только удивляться, как будучи в ссылке, получив приговор ни за что, сохранить в себе любовь к отчизне и удержаться от злобы. Вот что писал Бродский 25 марта 1964 года в Архангельской пересыльной тюрьме:

Бродский:
Сияние русского ямба
упорней и жарче огня,
как самая лучшая лампа,
в ночи освещает меня.
Перо поднимаю насилу,
и сердце пугливо стучит.
Но тень за спиной за Россию,
как птица на рощу кричит,
да гордое эхо рассеян
засело по грудь в белизну.

Такие строки может написать только тот, кто знает, что для птицы значит спасительная роща. Бродский не озлоблен: «Северный край, укрой. И поглубже. В лесу. Как смолу под корой, спрячь под веком слезу». Удивительно, но и следующее высказывание о Рубцове можно так же отнести и к Бродскому. Виктор Астафьев рассказывал, как Рубцов попал в обидную для него скандальную ситуацию и откликнулся на нее стихами. «У посредственного поэта они были бы обязательно злые… у него стихи стали еще печальнее, пронзительнее, он в душе простил… Вот это первый признак большого поэта и писателя. Он не опустился до зла, до мести». Бродский из ссылки пишет, что он «на Севере родном, когда в окне бушует ветер на исходе лета».
В беседе с Соломоном Волковым Бродский сказал примечательные слова: «И вообще, это был, как я сейчас вспоминаю, один из лучших периодов в моей жизни. Бывали и не хуже, но лучше — пожалуй, не было».
Дальнейшее повествование приведет к тому, что вы перестанете отличать Бродского от Рубцова. ш на этом мне придется закончить.
На одной из недавних выставок в Вологодской областной картине галерее я увидел линогравюру одного художника. Подпись гласила: «Рубцов». Но всякий мог заметить, что портрет более всего похож на Бродского, особенно, говоря его же словами, «лысоватым затылком». Технология гравюры такова, что художник получает на бумаге зеркальные отпечатки. Так и в зеркале мы видим не себя. Плоскость симметрии меняет облик самым удивительным образом, и в этом мире нам только и остается удивляться русской поэзии, и связанным с нею мистическим совпадениям.